Э.С.: Андрей Петрович, вы работаете с языками из совершенно разных групп. Ощущаете ли вы при этом себя наследником конкретной отечественной школы перевода или для каждого языка вынуждены выстраивать собственную методологию, не оглядываясь на каноны?
А.Р.: У меня есть опыт перевода с европейских — немецкого и английского (германские), французского и испанского (романские). Есть — с финно-угорских языков: коми-зырянского и коми-пермяцкого, карельского, вепсского. В последнее время активно, в том числе благодаря одному из общественных проектов — с двух диалектов осетинского языка, иранского и дигорского (иранская группа). Благодаря другому общественному проекту — с ряда других кавказских языков, азербайджанского, туркменского, калмыцкого, татарского, ногайского, монгольского...
Конкурс «На земле Салавата» принес несколько десятков переводов с башкирского. На особицу — армянский. Всего около 30 языков, с которых переведен разный объем текстов — от одного стихотворения до нескольких книжек.
Понятно, что почти всеми этими языками я не владею. Разве что гораздо лучше других знаю немецкий и чувствую коми речь, поскольку долго прожил в северной Республике Коми. Так что перевожу в подавляющем большинстве по подстрочникам. Это чтобы были понятны, хотя бы в общих чертах, условия и масштабы моей работы.
Так что до лингвистической специфики я дохожу далеко не всегда — оставляю филологам. Для меня куда важнее понимать, ощущать автора — где и как он живет, что думает и чувствует, какие особенности национальной культуры проявляются в его образах. Как мне представляется, это отнюдь не противоречит отечественной школе перевода — если только она не погибла в начале 1990-х, когда я только начинал.
Во всяком случае, получить традицию из рук в руки мне было тогда не от кого. Попробовал кое-что почитать у известных предшественников — например, Норы Галь, книжка которой дожидалась своего времени у меня на полке. Интересных примеров нашел много, однако стройной системы, честно говоря, не впитал. Посему и мыслью, и практикой (и, наверное, все-таки от старших передалось) сформулировал для себя методологию следующим образом.
Перевод должен выглядеть как русское стихотворение, быть частью русской культуры, при этом передавая мысль и сохраняя привкус национального оригинала. А вот как добиться этого, в какой пропорции смешивать ингредиенты — в каждом конкретном случае решаешь заново.
Словом, предложи мне кто-нибудь сейчас прочитать лекцию о поэтическом переводе — попросил бы времени на серьезную подготовку. Чтобы и постулаты в голове уложить, и примеры подобрать. А если в деле, то беру подстрочник, пытаюсь вчитываться, понимать и чувствовать — и перелагаю по-русски, стремясь сохранить как особенности, так и чаще всего стихотворный размер. Это, понятно, когда оригинал написан силлабо-тоникой.
Э.С.: Когда переводчик «причёсывает» текст автора под усредненный литературный стандарт, это правильно? Вам приходилось сознательно отстаивать право автора быть косноязычным, стилистически неудобным?
А.Р.: А разве так можно — причесывать? Хотя да, совершенно обезличенные тексты приходилось встречать… Конечно, неправильно. Надеюсь, лично я ни у кого лица не отнимал.
Отстаивать пока не приходилось. Споры бывали, но, наверное, по поводу тех или иных моих решений. Упирался, конечно… Но и уступал, бывало.
Э.С.: Перевод этнической поэзии требует расшифровки «культурных кодов». Если автор использует образ снега как архетип Воскрешения или смерти, или одиночества, а переводчик видит в нем лишь физическое явление, происходит подмена смыслов. Как в своей практике вы решаете задачу сохранения «внутренней формы» образа? Где проходит грань, за которой отказ от метафоры ради дословности делает стихотворение для русского читателя описанием пейзажа, лишая его философской глубины?
А.Р.: По поводу приведенного вами примера — не столько, наверное, подмена смыслов, сколько их усекновение, обеднение. Противостоять такому пытаюсь, прежде всего вчитываясь в подстрочник. Надеюсь, удается — во всяком случае, подобных рекламаций не поступало.
Хотя иногда, наверное, какими-то оттенками смысла или элементами образности приходится жертвовать. Или воспроизводить их чуть иначе в другой строке. На помощь при этом приходит потрясающая пластичность русской речи. Она позволяет передавать смысл разными способами, поэтому к дословности не стремлюсь. Так что на первом месте для меня образ и смысл.
Э.С.: Что делать переводчику, когда личное мировоззрение входит в жесткое противоречие с текстом оригинала, но профессиональный долг требует точности и непредвзятости?
А.Р.: Думаю, переводить в соответствии с оригиналом. Или, если искрит, не браться вовсе. Правда, у меня самого пока таких расхождений с авторами не случалось.
Э.С.: Андрей Петрович, вы работаете с культурами, где образность строится на реалиях, порой отсутствующих в русском опыте. Приходилось ли вам изобретать — не переводить, а практически создавать — новую метафору внутри русского текста, которая работала бы с той же силой?
А.Р.: Сложный вопрос — вспоминать и отыскивать надо... Подчас, когда переводишь, бьешься, думаешь — вот, надо бы запомнить, где-нибудь в пример привести. А потом дальше идешь и забываешь...
Так что, может быть, про другое...
Вот, например, у коми поэта Алены Шомысовой в подстрочнике стихотворения «Гармонь»: «Отец раскрывает (раздирает, расщепляет) гармонь — чаж!..». Образ отличный, понятный — я и сам иногда, когда колю дрова, так делаю с каким-нибудь не до конца распавшимся поленом. А вот попробуй звукоподражание передай, которое, конечно же, проистекает из коми языка. Однако на счастье во второй строчке вижу: «Тишину разрывает пиликающий звук...». И тогда в переводе выходит:
издаёт мимолётный вскрик...
Или у той же Шомысовой читаю: «нёль коръя бобöнянь...». Четырехлистный клевер, стало быть. Все верно, так и есть. Но как-то уж очень агрономически и длинно звучит... Крутишь в голове, крутишь — и вот оно: крестовый клевер! И короче, и цветку соответствует, и фактически поясняет, почему такой клевер приносит счастье.
Осетин Эльбрус Скодтаев пишет про девушку, что вдруг воспылала чувствами к лирическому герою, которого до сих пор не замечала: «...Я никогда не был и в думах твоих, / А теперь «хоть в мёд меня окунай»... Немножко сложно для понимания, но догадаться можно. Во всяком случае, для одного из вариантов толкования находим русский эквивалент: «...Ныне — липнешь, словно мёд...».
А другой осетин, Шамиль Джикаев, описывает сенокос в родном селе. И ты не можешь понять подстрочник до глубины, пока не прочтешь этнографический очерк другого осетинского классика, Коста Хетагурова. Оказывается, в труднодоступных местах горцы оставляют стожки запасенного сена до зимы, а потом добывают из-под снега и скатываются на них к селению. Но на веселый спорт это походит мало, поскольку зазевавшиеся гибнут, сорвавшись в ущелье... И только тогда образ становится видимым, и появляется перевод...
Э.С.: На чём построена традиционная модель обучения переводчиков в России?
А.Р.: Вот сам бы у кого-нибудь спросил. Как уже сказал, системно переводу не учился, все самоуком и практикой. Если бы сам эту модель проектировал, кроме чисто литературно-языковых штудий предложил бы, наверное, включить этногенез, историю, культуроведение, основы национальной и культурной политики…
Э.С.: Мы живем в эпоху, когда нейросеть имитирует стиль и уже способна создавать «черновик класса B». Андрей Петрович, воспринимаете ли вы это как угрозу ремеслу или как интересный вызов?
А.Р.: Вспомнилась фраза из пьесы Шварца: «Тень, знай свое место!». Однако и там без проблем не обошлось… Как угрозу не воспринимаю — во всяком случае, пока. Когда увижу, как нейросеть адекватно переводит кого-нибудь в моем стиле — начну чертыхаться.
А вот для подготовки хороших подстрочников сетку башкирские коллеги вроде бы уже приспособили. И это здорово — пока что хороших подстрочников недостает весьма и весьма.
Э.С.: Вы переводите авторов, которых уже нет в живых, или здравствующих. Приходилось ли вам сталкиваться с ситуацией, когда автор категорически не принимает перевод, хотя формально всё точно? Что в таком случае главнее: авторское самоощущение или лингвистическая истина переводчика, который слышит текст иначе?
А.Р.: В основном занимаюсь живыми, хотя некоторые из них в процессе совместной работы, к сожалению, подчиняются ходу времени. Ситуаций категорического несогласия не было — со всеми и всегда, насколько помню, находили компромиссы. А вот с тем, что автор оригинала, считая, что знает русский язык не хуже, принимался править перевод по-своему, сталкивался. Очень такое злит.
Но ругаться открыто пока не приходилось. Во-первых, перевод — дело вариативное, так что формальная точность в нем условна. Лингвистическая истина, пожалуй, тоже. Есть, в конце концов, такое понятие, как авторизованный перевод. Разошлись с автором — ради бога, останется твой вариант неодобренным. Тем более если это происходит вне рамок какого-то обязывающего тебя проекта.
Э.С.: Андрей Петрович, может ли быть так, что поэту (предполагаемому переводчику) просто физически лень перестраивать речевой аппарат на другую фонетику, ритм, логику. Не является ли «неохота» прямым следствием того, что русский язык для наших авторов стал настолько самоценным, что вторгаться в чужой язык кажется ненужной тратой сил?
А.Р.: Может, конечно. Но когда лень, то зачем браться? А если уж взялся, давай паши. И вряд ли стоит подводить под нежелание какие-то более сложные основания.
Э.С.: Тот, кто делает подстрочник — носитель языка или специалист — часто вообще не упоминается в выходных данных. Должен ли составитель подстрочника получать статус соавтора перевода? Почему авторы оригиналов, владея русским языком, не могут или не хотят подготовить подстрочники самостоятельно?
А.Р.: Насчет статуса — не уверен. Но указывать, считаю, надо — в том числе чтобы за качество отвечал. И оплачивать этот труд необходимо — хотя бы в тех проектах, где оплата в принципе предусмотрена.
А вот почему авторы оригиналов не могут или не хотят готовить подстрочники… Сталкиваться с этим приходилось. И так не хочется думать, что им просто лень… Поэтому думаю, что такие авторы просто не очень хотят быть переведенными на русский.
Э.С.: Как вы считаете должен ли переводчик обязательно владеть языком, с которого переводит?
А.Р.: Когда владеет — хорошо. Не владеет, но располагает хорошим подстрочником, творческим интересом и ответственностью — нормально. Главное — чтобы русским языком вообще и стихосложением в частности хорошо владел.
Автор статьи: Савченко Эллина.
.jpg)
