Любовь в аду. Ольга Балла о романе Яны Москаленко «Аукцион»

Яна Москаленко. Аукцион: роман. — М: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2024. — 443, [5] с. — (Другая реальность)

Уже на уровне замысла этот роман выходит за рамки по меньшей мере двух разных типов жанровой литературы, — в нём присутствуют признаки обоих (на самом деле, как мы скажем чуть ниже, не только их одних): антиутопии и научной фантастики. В принципе, хватило бы и чего-то одного, но автор отваживается на их комбинацию. По крайней мере, это смело, что уже хорошо; главное, справиться с поставленной задачей и отработать возможности обоих форматов. Посмотрим, что из этого получается.

От антиутопии здесь — пространство, в котором происходит действие: Город и Кварталы, разделённые Стеной, доведённое до предела социальное расслоение, порождающее в каждой из разделённых зон соответствующие субкультуры, человеческие типы, характерные жесты, лексику. Классический антиутопический топос, классичнейшая антиутопическая ситуация — настолько, что довольно долго кажется, что главная мысль романа именно в этом (но нет). Обе области антиутопического топоса продуманы автором очень неплохо, хотя и довольно неравномерно. Существенно более тщательную проработку получило, кажется, пространство Кварталов, Город вышел заметно бледнее (ну, зло — которое как бы призваны олицетворять Кварталы, хотя на самом деле понятно, что перед нами два разных облика Зла, и ещё неизвестно, какой страшнее, — итак, откровенное зло всегда ярче, с другой стороны, это понятно, — и всё-таки стоило посопротивляться этой тенденции и показать Город более детально и живо). Самое подробное, что в Городе продумано и показано, это Аукционный Дом, где происходит самая сердцевина действия. Единственное, что, по-моему, не очень продумано: для чего в этой индустрии пересадки душ именно аукцион, то есть торг за души — кто больше даст за душу, тот её и получит, — когда сама же автор говорит и показывает, так сказать, в живых картинах, что люди заранее выбирают себе подходящую душу для пересадки по каталогам и она притом тщательно подбирается по множеству показателей, чтобы не дай Прогресс[1] не случилось отторжения? То есть, при всей этой тщательности выбора и подбора душа может достаться просто тому, кто даст больше денег? (А интересно, какая в этом мире валюта?)

Тут видится какая-то несостыковка. Понятно, что аукцион очень хорош как театрализованное действие, обставленное ритуалами и создающее высокое эмоциональное напряжение, — но по смыслу, по устройству ситуации не стыкуется всё равно. Возможно, автор это тоже как-то чувствует. Недаром, кстати, ни один аукцион как таковой — включая тот, что становится решающим в судьбах героев в конце романа — не показан целиком, в подробностях, остаётся не очень ясным, как он происходит, как складываются его результаты. Показаны — его ожидание, подготовка, то, что происходит по его краям… а само действо — нет. Думается, это в конечном счёте неправильно.

Ещё из нестыковок: они встречаются и в том, как придумана материальная культура обеих частей этого мира, их быт. Так, Н.Ч., родившийся примерно в начале их столетия, говорит, что в молодости впервые держал в руках бумажную книгу. Между тем бумажные книги остаются в активном ходу даже более полувека спустя, во время детства Варлама (родившегося в *163 году), который активно их читает.

Вторая модель, по которой строится текст, — научная фантастика, с классическим единственным фантастическим допущением в своей основе: осуществлённая возможность пересадки душ от одного человека другому. Вот это придумано и продумано автором просто блестяще, я бы даже сказала, виртуозно. (Строго говоря, сама по себе эта идея не требует представленного здесь антиутопического топоса как такового — её можно было бы с успехом впроецировать хоть в декорации нашей современности, ещё, пожалуй, и сильнее вышло бы. В результате выходит немного избыточно, но автор в целом справилась с этой возведённой ею самой громоздкой конструкцией, антиутопический топос у неё хорошо работает на научно-фантастическую компоненту и срабатывается с нею). Продумано, кажется, всё мыслимое (и с какой ещё чувственной убедительностью!): и соотношение и взаимодействие «ведущей» и подсаженной души, и влияние второй на первую, и техника пересадки, и физиология её и последующего приживления (а также отторжения вплоть до «стремительного отторжения»), и все риски этой операции, и сопутствующие ограничения, которых не удаётся преодолеть, и сложности процесса восстановления после пересадки (усложняющегося с каждой операцией), и физиология душезависимости, и что бывает с «оболочками» по изъятии души… (Но, кажется, и тут продумано не всё: зачем люди с уже пересаженными и прижившимися душами продолжают таскать на себе «собирающий кристалл», если донорская душа у них уже внутри и прижилась? В кристалле она всё-таки или внутри? Это остаётся неясным.)

(И кстати же: аналогия с наркотической зависимостью видится здесь чересчур прямолинейной, буквально в лоб, душевая абстиненция даже названа словом из соответствующего лексикона «ломка»: «Рада стояла в дверях и дрожала так, что лацканы пиджака ходили ходуном, и, когда она говорила, было видно, как болтало челюсти, будто винтики раскрутили. // — Ты можешь… Можешь… Достать мне? Нужно. Сейчас нужно». Такая прямолинейность, которая уже даже не иносказание, совсем не идёт на пользу тексту.)

Текст долго удерживается в рамках антиутопии — и это наименее интересное в нём. Власть со своими запретами, с (практически никак не прописанной) идеологией Прогресса, со «стандартной» и «нестандартной» смертной казнью, с «санкционочкой»; замкнутый, насильственно очищенный и очищаемый от «зла» Город, изолированный от мира и Кварталов высокой Стеной… — очередной, предсказуемо осуждаемый, тоталитаризм). Увидеть будущее антиутопически — это даже слишком стереотипный ход в нынешнее время, ну сколько можно уже (кстати, будущее ли это или что вообще — отдельный интересный вопрос; об этом чуть позже).

Всё это даже вызывает некоторый протест: ну зачем, думаешь, твердить самоочевидное, тысячу раз сказанное — ну да, нехорошо делить людей на чистых («городских») и нечистых («квартальных»), нехорошо пренебрегать людьми и держать их в нечеловеческих условиях, они от этого сильно портятся (а кто бы мог подумать), очень-очень плохо использовать одних людей как средство для благополучия и благоденствия других (да не может быть!), это сильно портит обе стороны, включая благоденствующую за счёт чужих жизней, и вообще, насилие очень дурно, разрушительно и предосудительно (ах, как это ново). Автор действительно слишком пережимает эту самоочевидную идею, перегружая повествование — особенно в его «квартальной» части — отвратительным. Эта эстетическая категория в начале романа (дальше – сложнее) просто агрессивно вытесняет все остальные.

И вряд ли это сатира, потому что совсем не смешно. Всё очень серьёзно.

Первый из ведущих персонажей, которым открывается текст, Варлам — просто средоточие отвратительного; он огрублённо-карикатурен (взрослый Варлам; в детстве он, кажется, чуть сложнее — но только чуть) (а в каких целях он прописан так тщательно, так детально, вплоть до красных носков с котятами?). Впрочем, и остальные отвратительны не меньше: «Номер 2 задышал тяжело, сдавленно, жидкие сопли забили нос, стекали вниз, и он чувствовал, как они липко ползут к верхней губе <…> Он чувствовал, что сопля вот-вот коснется рта; если он высунет язык, точно достанет ее — склизкую, солоноватую <…> Он чувствовал вкус собственных соплей, обреченно пережевывал их губами». О, Боже мой. Это даже злее карикатуры, попросту жестоко — притом непонятно, зачем так педалировать эту тему, совершенно растаптывая ни в чём не повинного героя — которому предстоит вскоре исчезнуть бесследно — и наращивая (избыточно!) читательское отвращение к нему, — настолько, что, когда его убивают, его как будто даже и не жаль.

Очень долгое время герои отчётливо до, опять же, огрубления делятся на совершенно никаких человеков без свойств (как, скажем, несостоявшаяся невеста застреленного ассистента Варлама) и отвратительных. Вторые явно преобладают. В обоих случаях это одномерность. С жалостью к этим людям / сочувствием им (вообще-то важной составляющей всякой беллетристики) большие проблемы: единственная, кого тут хоть сколько-то может быть жаль, это бедная невинноубиенная мама Варлама — потому что она больная и беспомощная, но и та парадоксальным образом сочетает в себе никаковость и отвратительность (совсем не самую сильную из здешних отвратительностей, но тем не менее). Да разве ещё жалко Варламова папу, который тоже довольно никакой, зато явно добрый (вяло и пассивно, но тем не менее). На протяжении долгих страниц он и мама Варлама, кажется, единственные на весь этот ад способны любить (не обладая притом, кажется, никакими другими качествами). — В целом антропология долго остаётся слишком грубой, прямолинейной.

(Кстати о Варламе. В том виде, в каком он получился в романе, он похож куда скорее на аутиста, чем на гения — которым его аттестует и сам Н.Ч. Одно, конечно, теоретически другому не мешает, но Варлам не похож вообще ни на хоть сколько-нибудь мыслящего, ни даже просто на умного человека. В голове у него, кстати, исключительно зоология — ни мысли о людях, ни интереса к этому материалу незаметно в принципе, поэтому в конечном счёте остаётся непонятным, почему именно он занимается человеческими душами, а не работает в зоопарке. Надо было бы, наверно, как-то иначе сконструировать содержимое его головы — зациклить его, скажем, на том, как устроен человек, иначе неубедительно. — Сделанный одной из центральных фигур романа, Варлам, пожалуй, и наименее убедительная из всех его фигур.)

Ситуация начинает меняться — существенно и резко — когда повествование доходит до сестёр Тобольских и взаимоотношений Василисы-Лисы и Лилит. Вот тут, в нерасторжимой и неупрощаемой сложности этих отношений, роман начинает, не отказываясь от первых двух своих моделей, строиться по третьей модели: полноценного психологического романа. Люди — прежде всего в лице Василисы и Лилит — перестают быть одномерными, у автора усложняется оптика. И текст становится чем дальше, тем всё более интересным.

Более того! — тот крен в отвратительное, что властвовал на первых десятках страниц книги, даже, может быть, на первой их сотне и был способен создать ложное впечатление о романе в целом, — уходит! — Будто автор по мере написания книги и сама перерастала собственный замысел.

(Тем очевиднее избыточность, нефункциональность подробных описаний отвратительного — Варлама и его среды — в начальной части романа.)

Там, где (в районе трёхсотых страниц!) дело доходит до взаимоотношений Адриана и Влада, уже несомненно, что повествование переросло узкие и прямолинейные рамки и антиутопии, и научной фантастики и вообще форматной, жанровой литературы и становится литературой поверх барьеров. (Что точно удаётся автору, так это моделирование и описание нередуцируемой сложности человеческих отношений.)

И вот примерно к этому месту романа становится ясен (может быть, только к этому месту он и формируется в полной мере) его основной вопрос — и это вопрос не о пересадке душ, не о своеобразной социальной организации этого мира. Он таков: как возможна любовь в аду?

В том, что она возможна даже там, автор — вопреки распространённым представлениям на этот счёт — не сомневается; мы видели это уже в части, посвящённой Варламу. Да, в этом есть продуманная, хотя прямо тут нигде и не высказанная антропология: любовь, полагает автор, настолько принадлежит к самому существу человека, что осуществляется даже на адском материале. (Нет, конечно, никаких сомнений и в том, что перед нами Ад — на это, помимо всей атмосферы происходящего, намекает и сама употребимая здесь аббревиатура Аукционного Дома — А.Д., отсылает к этому и имя — скорее нечто вроде псевдонима — одного из главных героев, Даниила Краевского — Данте, судьба и роль которого, впрочем, очень сильно отличаются от прототипа; в своём Аду он занят совершенно другим и без всяких Вергилиев; зато своя Беатриче у него есть.) Вопрос же в том, какова она там, что за формы она принимает, какие у неё возможности выразиться и осуществиться? На этот вопрос автор примерно всей второй половиной романа и отвечает.

И вот это даже интереснее трансплантации душ (строго говоря, ни один из случаев такой трансплантации и последующего взаимодействия душ «ведущей» и пересаженной/донорской тут в полной мере, на всех его стадиях не прослежен. Очень интересно — и даже не раз — показано самочувствие человека в момент операции пересадки и сразу после, в том числе прямо изнутри, от первого лица, — глазами Н.Ч., который претерпел такую операцию; но как всё развивается дальше — это, скорее, скомкано).

Показанные здесь любови тоже выходят за рамки схем, а вовлечённые в них личности перерастают те упрощённые фигуры, что свойственны обычно антиутопиям и сатирам, да нередко и фантастике. Они становятся трудно- и неупрощаемо-живыми. С ними точно так же не знаешь, что внутри себя делать, как и с настоящими людьми. Они точно так же ускользают от окончательного суждения.

В районе страницы 345, уже подбираясь к своему окончанию, роман становится прямо-таки философским: устами Н.Ч. автор размышляет о природе души, о её взаимоотношениях с телом и сознанием, о природе любви, совести в частности и нравственности вообще. Это очень интересно.

Что до любви в аду, она, в представлении автора, настолько возможна, что оказывается способной породить всю эту душевную индустрию (ведь это устроила, в конечном счёте, именно она! — всё это Н.Ч. придумал из-за любовной коллизии между ним, Лялей и Даниилом-Данте), — но таким образом и сам ад, точнее, очередной его аспект; усилить, возвести в степень адовость ада. Он, конечно, и до душевных трансплантаций был вполне себе адовым: уже были и Город, и Кварталы, и разделяющая их стена, и всё, что из этого следует. Только квази-бессмертия не было.

Интересно, что, только добравшись до трёхсотых страниц романа, читатель с нарастающим изумлением обнаруживает, что именно любовь — и ничто иное — то, что движет в смоделированном автором мире солнце и светила, именно из-за неё тут произошло всё, что вообще произошло, — и даже не из-за воли к власти. (Роман украшает эпиграф из Ницше, которого в Городе, а тем более в Кварталах, по всей видимости, не читали. Интересно, а что они вообще там читают? — книги-то есть, хоть бумажные, хоть нет. Точно существует научпоп — а может быть, и прямо научная литература — по биологии / зоологии, которую в детстве читал Варлам. Обо всём остальном никаких сведений. — Интересно, какие предметы изучают в квартальных школах? — ни один не упомянут. — А стоило бы знать — что формирует этим людям головы? Кстати, ни из чего не видно, что жители Кварталов обслуживают Город, что их жизнь строится на этом. А на чём вообще?

Ну это так, пометки на полях.)

В смысле центрированности всего на любви как на единственном мотиве и причине эта трудная до жестокости книга — как ни удивительно, очень женская.

В каком-то смысле можно даже сказать, что это не только антиутопия, но и утопия: эмоциональная утопия. Любовь (притом едва ли не она одна) делает тут невероятные вещи — только что мёртвых не воскрешает. Но почти-почти приближается к этому.

Интересное и неожиданное решение — и то, что (вопреки тому, что ожидал бы читатель) в результате всех произошедших в конце романа событий не рухнула ни душепересадочная индустрия, ни общая организация жизни с её разделением на Город и Кварталы, — да, в судьбах главных героев кое-что сдвинулось, но по существу ведь ничего не изменилось.

В свете этого не пропадает ли в конечном счёте зря тщательная (пусть неровная) продуманность этого мира? — она ведь ни на что не работает, ни к чему не ведёт.

И вот тут мы переходим к тому, чего в романе очень сильно не хватает: прояснения того, откуда вообще взялся этот мир Города и Кварталов (хотя бы намёка на это!), почему он такой, что это за альтернативная история. Судя по техническим характеристикам, это вряд ли далёкое будущее: компьютеры с «мониторами» и «жужжанием» при работе есть, современные нам электробусы есть… если это XXII век, как можно подумать (первая цифра тысячелетия тут скрыта звёздочкой), то всё это должно было бы стать уже очень архаичным (или техническое развитие этого мира по каким-то причинам, скажем, в силу изолированности-от-всего, стоит на месте и всё ушло в технику пересадки душ?). Уж точно не XXXII-й. Или это новое летосчисление, начавшееся от неведомой нам точки на альтернативной ветви исторического процесса? Интересно даже не то, в какой именно точке времени это находится, но почему, как дошли мы до жизни такой?

То есть, фантастических допущений тут всё-таки два: не только пересадка душ, но и альтернативная история. Но если с происхождением первой всё понятно и прописано с едва ли не избыточной подробностью, то с происхождением второй непонятно совершенно ничего. События развёртываются, судя хотя бы по именам, в России, но в такой, которая тотально изолирована от всего остального света — ни единого признака иноземной жизни в этом мире нет. Более того, России как таковой нет тоже — Город с его Кварталами столь же тотально изолирован от всей страны в целом (и это уже совсем интересно; изоляция от мира как раз понятнее) — нет ни единого признака того, что за его пределами вообще хоть что-то происходит и существует.

Вообще нет каких бы то ни было следов пережитой этим обществом истории (хроника смены Королей в Кварталах, ведомая одним из квартальных обитателей, естественно, не в счёт, — это не совсем история, потому что в голове летописца нет ни малейших представлений о том, как это общество менялось, даже вопроса об этом), — от своего прошлого оно изолировано столь же тотально, как и от всего остального мира, — тотальная амнезия.

На причины и исток этого, кажется, стоило бы всё-таки так или иначе указать.