.png)
Друзья! Встречайте весенний номер журнала «Южный маяк».
В рубрике «Мир глазами художника» мы делимся итогами проекта «Их строки вдохновляют». Юные художники превратили стихи ушедших кубанских поэтов в визуальные образы, продолжив диалог с авторами через рисунок. Пока строки находят отклик и рождают новые смыслы в детских работах, поэты продолжают жить.
Достаточно объёмной представлена рубрика «Поэзия». В подборке Виктории Безверхой преобладает жанр стилизованной баллады — от экзистенциальной «Баллады о мире», где время суток оборачивается стадиями уязвимости человека перед жестокой и хрупкой реальностью, до цикла условно-средневековых легенд («Холодный Крэй», «Ронэнский оборотень»), в которых архаичный сюжет о власти, красоте и коварстве разворачивается в сторону психологической одержимости и трагической свободы.
В стихах Ольги Кручининой всё держится на ощущении границы между жизнью и чем-то, что вот-вот случится. В первом стихотворении это выражено через рябину: жизнь — это горсть ягод во рту, и пока чувствуешь эту горечь, ты жив. Во втором — через образ заштопанного мира, где человек замирает между ударами сердца, чтобы услышать чей-то сбой. Главное — успеть вытащить желание из погасшей звезды; и финальное обещание, что скорый поезд всё-таки придёт и уставший человек перекочует туда, где его ждут города, чтобы дожить до лета.
Катерина Спиридонова пытается сохранить то, что уходит, на самом зыбком расстоянии: между памятью и забвением, между молитвой и молчанием, между «я» и «ты». Она пишет очень тактильно — героиня превращается то в звук, то в пыль, то в «лёгкую взвесь», а любовь здесь не столько чувство, сколько пространство, в котором двое становятся друг другом.
В подборке Евгении Наумкиной «Тело моё — Сибирь» стихи стоят на очень простых, но тяжёлых вещах: пропущенные звонки от отца, потерянная жизнь, большой рюкзак с тридцатью рублями и маминым письмом. Здесь Сибирь — состояние тела, которое всё помнит: бабушкин дом, крапиву у двери, февраль и снегирей, клюющих сердце вместо ягод. Наумкина пишет почти без украшений, но именно эта сухая, сдержанная интонация делает стихи такими пронзительными.
А вот Анастасия Туровская прошлое не вспоминает, а проявляет, как старую плёнку в тёмной комнате. Здесь яблоки падают от одной святой к другой, мавка с рязанским лицом оказывается нечистью с просвечивающим сердцем, а советская люстра звенит на грани утра в доме, который давно стал «парящим». Туровская объединила деревенскую глушь с космосом (чернозём и Гагарин, вышка и «осторожно, русский космос»), и смерть здесь оборачивается не концом, а дымом костров, пасхальным перезвоном и обещанием воскресения, которое слышится даже в последней, самой горькой ноте.
Тексты Ольги Хапиловой главное сквозят ожиданием и доверием. Мы наблюдаем природные циклы: зима сменяется весной, семя прорастает, земля принимает тех, кто устал. Хапилова пишет о том, как человек учится отпускать, принимать — будь то снег как лекарство или тишина, в которой молитва творится сама собой. В этих стихах много пространства, много воздуха и той удивительной лёгкости, которая приходит, когда перестаёшь сопротивляться.
В подборке Татьяны Смирновой библейские сюжеты встречаются с личной, почти бытовой интонацией. «Рождество» она рассказывает изнутри человеческого опыта: усталый Иосиф, робость перед Марией, волхв, который устал знать и хочет идти, — здесь Бог приходит в плаче младенца, с которого мир делает первый вдох. Смирнова пишет о Боге как о том, кто сидит напротив за завтраком и смотрит не сверху вниз, а прямо — и делает человека «неизбежно любимым» без всяких условий.
Рубрику «Проза» открывает рассказ Дмитрия Лагутина «Зеркало». Обычная рабочая история превращается в напряжённое испытание на прочность. Герой мечется между унизительным визитом к надменной менеджерше Емельяновой, вынуждающей его выпрашивать квартиры, и мучительным возвращением сквозь метель на корпоратив, где под звон бокалов и уютные разговоры о повышении внезапно прорывается щемящая человеческая нежность.
В рассказе Марии Затонской «Луг» смерть деда становится тем зеркалом, в котором проступает всё остальное: развод с мужем, детский смех дочери, бабочки на поляне, тихий уход соседа и странное чувство, что настоящее прощание происходит не на кладбище, а где-то на краю луга, который превращается то в море, то в пространство памяти. Здесь нет громких слов — только кадры, сменяющие друг друга, как в дышащем, нестабильном воспоминании, где живые и ушедшие оказываются рядом.
Павел Шушканов предствил антикварную мистику с психлогической драмой «Акролиф». Герой-искусствовед, одержимый карьерой и готовый на манипуляции ради редкого экспоната, получает от старой подруги ключ к механической кукле тёмных веков — и параллельно мы погружаемся в мрачную притчу о герцоге, чьё королевство было уничтожено такими же созданиями. Главное здесь — не столько хоррор оживающих механизмов, сколько то, как жажда обладания и страх превращают людей в бездушные подобия кукол, а единственной живой нотой в этой истории становится уходящая любовь Алисы, которая всё видит, но всё равно помогает.
В рубрике «Интервью» «Главное — не служить сознательно посредством искусства злу. Остальное — тайна» прозаик Юрий Лунин говорит о литературе как о деле глубоко личном, где каждый сам определяет свои задачи, а главный запрет — сознательная служба злу. Опираясь на Толстого и Достоевского, он размышляет о травме, вере и природе зла, утверждая, что без духовного измерения любая травма остаётся лишь поводом для самооправдания, а подлинная правда в литературе рождается не из внешних эффектов, а из честности перед собой и Богом, с которым он, по собственному признанию, всегда ведёт внутренний разговор.
Рецензия Ольги Александровой в рубрике «Публицистика и критика» посвящена роману Михаила Елизарова «Юдоль», как мрачной фантасмагории, балансирующей между эпатажной чертовщиной и гнетущей обыденностью. Критик проводит параллели с «Мелким бесом» Сологуба, отмечая, что герой-счетовод Сапогов, одержимый гордыней и галлюцинациями, движется к неизбежному распаду личности, а вычурная мистика романа — с её «философствующими царапинами» — оборачивается не столько борьбой добра со злом, сколько тотальным ощущением безысходности, где даже дети лишены эмпатии.
В статье Дмитрия Аникина «Сумароков. Александр Самозванец» писатель XVIII века предстаёт героем литературной эпопеи: вздорный дворянин, скандалист и первый профессионал, он создавал русский театр, издавал журналы и переводил Шекспира на язык классицизма, но главное — он требовал уважения к званию поэта, за что его не прощали ни современники, ни потомки. Аникин видит в Сумарокове фигуру, чья личность зачастую интереснее стихов, и заключает, что русская литература, постоянно отрицающая свой вчерашний день, так и не смогла по-настоящему оценить этого «самозванца», который даже из раздражения на весь мир умел рождать поэзию.
Любимая рубрика детей и подростков начинается со сказки Любови Ануфриевой «Сыщики агентства „Хрючерпол“» бабка-ёжка Хрюнелла, мечтающая стать детективом, берётся за первое дело — поиск пропавшего антикварного свистка учительницы Жоржетты Борисовны. Вместе с верным помощником — метлой, превращающейся в пса Полкана Метёлкина, — она проходит через череду забавных допросов: от подозрительного музейщика до говорящей клумбы со старушками, пока не выясняется, что свисток вовсе не похищен, а… Читайте — узнаете!
В главах повести Натальи Широбоковой «Сказка для города» девочка Рия попадает в живой Старый Город, где её встречает шляпа Мастера, обернувшаяся кошкой, и вместе они ищут способ спасти пропавшего учителя. Вместе с новыми друзьями — бойким учеником шляпных дел мастера Руфусом и почтальонкой Мэри, понимающей язык птиц и самого Города, — Рия отправляется к таинственной коллекционерше Кудрявой Софи, чтобы получить свиток с разгадкой Двумерья. Интересно, что же произойдёт? Тогда скорее ныряйте в мир волшебства!
Завершает номер рубрика «Художественные переводы». Анна Зорина — переводчик высокого уровня, который слышит поэта и умеет пересоздавать текст, не теряя ни точности, ни образности. Она одинаково уверенно работает с романской экспрессией, скандинавской сдержанностью, восточной лаконичностью и даже с экспериментальными поэтиками — что говорит о её широком диапазоне и глубоком понимании природы поэтического перевода как искусства диалога.
В переводах Андрея Расторгуева, представляющих армянскую поэзию Наиры Симонян, русский язык обретает особую «певучую плотность», которая передаёт и средиземноморскую страстность, и библейскую глубину, и интимную исповедальность оригинала. Расторгуев сохраняет мифологическую и философскую вертикали, мастерски работает с армянским национальным кодом, точно передаёт женский голос и красоту метафор.
ЧИТАТЬ ВЕСЕННИЙ НОМЕР ЖУРНАЛА «ЮЖНЫЙ МАЯК» МОЖНО ЗДЕСЬ.
Автор статьи: Савченко Эллина.
