Э.С.: Наталья, позвольте задать вам вопрос как эксперту: каким сегодня предстаёт современный театр, если рассматривать его в масштабах России?
Н.А.: Я не возьмусь судить обо всей России, но могу свидетельствовать о том, что происходит на подмостках Москвы, Санкт-Петербурга, где я недавно смотрела несколько постановок, и, разумеется, в родном репертуаре. Время диктует нам поиск новой сценической формы, новой выразительности. Однако при всех экспериментах театр незыблемо говорит о главном — о нравственном камертоне, о духовном поиске. А в какую форму это будет облечено — дело режиссёрского почерка, сценографии и той эстетики, которую выбирает труппа.
Э.С.: Насколько удачны новации — новая призма, особенно в работах молодых режиссёров? Насколько оправданно видеть классику в современном прочтении? И востребовано ли всё это сегодня?
Н.А.: Этот вопрос звучит из сезона в сезон. Время не стоит на месте, и современная режиссура берёт классику не ради эпатажа. Если при талантливом подходе режиссёр заставляет зрителя пойти за собой, если это проникает в душу, волнует, меняет эмоционально — художник на верном пути.
Дурно, когда постановщик лишь разводит руками: «Я так вижу». Этого мало. Мы в театре говорим о высоких материях, но они произрастают из быта. В быту происходят и трагедии, и выяснения отношений. Возьмите «Короля Лира» — это же вечная, шекспировская тема отцов и детей, социальная драма в чистом виде. Классика не ошибается, она архетипична. И всё же остаются те, кто глух к театральному новаторству.
Э.С.: Сегодняшний зритель поменялся?
Н.А.: Безусловно. Появился зритель, воспитанный бесконечными сериалами. Если он идёт в театр, ему порой нужна лишь сиюминутная тема, развлечение. И поэтому в афише каждого театра есть кассовые комедии. Но, к счастью, в репертуаре всегда остаются спектакли, которые заставляют человека задуматься, заглянуть вглубь себя.
Э.С.: Наталья, а зритель благодарнее сейчас, чем, скажем, 20 лет назад?
Н.А.: Сейчас, на удивление, очень чуткая и благодарная публика. И это не случайные люди. Театр — это бездонный космос. Каждый сезон режиссура приносит неожиданные ходы, открывает новые темы, и зритель откликается на эту искренность.
Э.С.: Вы упомянули Москву и Петербург. Как часто ваш театр привозит спектакли в столицы? И как их там принимают?
Н.А.: У нас был невероятно удачный прошлый и позапрошлый сезон. Мы выступали на прославленной сцене Вахтанговского театра с «Анной Карениной» — спектакль хорошо принимали. А ещё наши «Васса» и «Онегин» блестяще прозвучали в столице. Мы также возили гастроли в Ростов, Волгоград и Самару. Критики отметили высокий уровень нашей труппы, и это лучшая рецензия.
Э.С.: А какой это даёт опыт не только для театра, но и для вас лично?
Н.А.: Я обожаю гастроли и фестивали. Это уникальная возможность увидеть, как дышит не только твой театр, но и региональные сцены. Любой ракурс прочтения пьесы сейчас интересен. В Питере я смотрела «Розенкранц и Гильденстерн» — по сути, тот же «Гамлет», но рассматриваемый с точки зрения двух второстепенных персонажей. Почему они так поступили? Как они боролись, как переживали этот роковой абсурд? Это было невероятно интересно.
Э.С.: Как вы считаете: способна ли современная драматургия уступить классике или всё же нет?
Н.А.: Вопрос очень щепетильный. Хорошей современной драматургии, на мой взгляд, объективно мало. Но она рождается. Каждый год в Москве проходят драматургические семинары, пьесы заходят в репертуар. Когда-то и классики были современниками. Появляются авторы, которые заставляют о себе думать. Допустим, Пулинович. Это уже вторая её пьеса, в которой я участвую. Первой была «Жанна», с которой мы ездили на фестиваль в Екатеринбург, и приняли её на «ура». Я знакома с ней — она удивительный человек. И вот сейчас мы выпустили «Землю Эльзы». Я её слышу, я в ней буквально плаваю. Материал легко усваивается, потому что он для меня мучительно актуален. Я сопереживаю каждой реплике.
Э.С.: Как часто вы чувствуете, что та или иная роль — ваша?
Н.А.: Начнём с того, что все роли, которые мне дают, — мои. Просто на одну уходит меньше сил на постижение, а в другой приходится долго копаться, чтобы понять природу поступка, природу поведения героини. Причинно-следственная связь — она безусловна в каждой роли. Мне иногда кажется: если собрать всех моих персонажей, от Маньки в «Яме» Куприна до шекспировской Гертруды, между ними разразился бы большой философский диспут. Они полярны.
Э.С.: Наталья, а как вы считаете: есть ли спектакли — снятые с репертуара недавно или очень давно, — которых сегодня особенно не хватает на сцене?
Н.А.: Зрители часто просят: «Верните нам „Полёт над гнездом кукушки“». Но мне кажется, нельзя стоять на месте. Мы жалеем об уходящих ролях, но за это время появилось столько новых, мощных премьер! К тому же, актёры взрослеют, меняется их собственная жизненная позиция, и это диктует новый репертуар.
Э.С.: Приглашает ли ваш театр режиссёров из других театров — в том числе из столичных?
Н.А.: Очень часто. Я безмерно благодарна нашему руководству за эту политику. У нас проходят лаборатории, когда приезжают современные режиссёры и делают нам эскизы будущих постановок. Так, кстати, получилось с «Фро» Платонова, «Малышом» Доде, «Добрым человеком из Сычуани» Брехта. В арт-кафе идёт спектакль «Тигр». Мне импонируют грамотные режиссёры, которые знают, что они делают. Это моя профессиональная точка зрения, выношенная за 40 с лишним лет на сцене.
Э.С.: Каждый режиссёр стремится донести свою мысль — но всякий ли зритель оказывается способен её понять?
Н.А.: В этом и заключается высокое мастерство, режиссура как искусство. Мне не близки те, кто прячется за фразу «Я так вижу». Но вместе с тем у любого спектакля есть свой зритель. В любом действе должна быть та самая интрига, которая увлекает зал, — и это уже чистое режиссёрское ремесло.
Э.С.: А что предпочтительнее — недосказанность, открытый финал, простор для размышления? Или же лучше, когда все карты раскрыты?
Н.А.: Замечательно, когда зритель уходит в смятении: «Как же герой дальше будет жить?». Это и есть подлинная интрига, мастерство драматурга и та самая психологическая подложка режиссёра. А когда всё разжёвано, становится скучно.
Э.С.: Вы за сюжеты-перевёртыши всё-таки?
Н.А.: Я — да. Я за интригу. Мир сегодня устроен так, что человеческое внимание сложно сосредоточить. Его нужно ухватывать, удерживать сценическим действием.
Э.С.: Если режиссёр убеждён, что зритель не понимает его задумку, потому что проблема в зрителе?
Н.А.: Тогда сделай так, чтобы было понятно всем. Театр поднимает вечные проблемы, а не открывает физические формулы. Мы говорим о любви, ненависти, правде, обмане, предательстве. Мы обращаемся к чувственному ряду. Если мысль не считывается — это режиссёрская недоработка.
Э.С.: Насколько хорош опыт обмена с другими театрами, что он даёт?
Н.А.: К нам привозил театр Вахтангова «Войну и мир» — четыре часа сценического действия. Я не могла оторваться, настолько грамотная была подача. Мы сравниваем, перенимаем, экспериментируем.
Э.С.: Однажды я была на спектакле Ростовского театра — привозили «Тихий Дон».
Н.А.: Превосходная работа! Я обожаю режиссёра Шапошникова. Он у нас ставил «Поминальную молитву». Это настолько профессиональный человек, что он вытащил главные смыслы, а артисты смогли прожить ту самую шолоховскую линию. Рыдал весь зал — не отпускали со сцены. Вот это и есть подлинный успех!
Э.С.: Насколько часто приходится импровизировать? И чем это иногда заканчивается?
Н.А.: Когда твой партнёр забыл реплику, а пьеса идёт в стихах — это настоящий стресс. Я за импровизацию на репетициях, там мы ищем зерно. Но в спектакле режиссёр встраивает тебя в жёсткие рамки хронометража, света, музыки и мизансцен. Ты сразу ловишь этот момент.
Э.С.: Какие современные театральные школы сейчас более перспективные?
Н.А.: Я могу говорить о своих педагогах — это великие мастера. Пётр Семёнович Маслов окончил студию МХАТ, учился с Олегом Ефремовым. Сергей Валентинович Иванов — выпускник ГИТИСа. Две разные школы, но они поставили нас на те рельсы, с которых я не съеду. Я смотрю на нынешние студенческие показы — это высочайший уровень. Выпускают их очень много, жаль только, что репертуарных театров столько нет. Хотя сейчас много частных трупп. Они молодцы, копаются в своей теме, они сильные. Но их судьба зависит от кассы: не будет зрителя — не выживут.
Э.С.: На вашей практике были спектакли, которые очень быстро снимали?
Н.А.: Конечно. Причина всегда одна: режиссёр не смог забросить ту удочку, не смог создать интригу, которая удержала бы зрителя в кресле. Когда непонятно и неинтересно — люди встают и уходят. Хотя наш зритель очень терпеливый. Особенно здесь, в Краснодаре. Мне кажется, город нас любит. Идёт молодёжь, они обсуждают увиденное.
Э.С.: Насколько много молодёжи в зале? Она избирательна?
Н.А.: У нас молодой главный режиссёр, он блестяще считывает эту тенденцию. У нас идёт «Шерлок», где звучит «Битлз» и выезжает мотоцикл — зал битком. У нас идёт «Снегурочка», где поднимается острейшая проблема школьного буллинга. Мы играем «Онегина» так, что это привлекает юных. Пушкинская карта работает, и они приходят сами, а не классами с учителями. Они очень избирательны.
Э.С.: Наталья, современный театр — насколько он должен воспитывать человека?
Н.А.: Я не люблю слово «должен». Что несёт театр сегодня? Он несёт крупицы человеческого бытия, главное из которых — неравнодушие. Он способствует тому, чтобы человек был сочувствующим, сострадательным, любознательным. Чтобы ему хотелось полёта, чтобы хотелось узнавать. Чтобы он не просто созерцал, а участвовал в процессе жизни.
Э.С.: Мне кажется, этот разговор будет интересен и взрослым, и молодым. Театр сейчас — это не только полезно, но и модно. Это хороший тон — быть интеллектуально подкованным.
Н.А.: Самое главное слово — любовь. Любовь к ближнему, к миру, к живому, к природе. Чем больше мы будем посвящать этому себя, тем меньше будет зла. Как у Гамзатова: «Какой ты след оставил? След, чтобы вытерли паркет, или незримый, яркий свет в чужой душе?» Человек должен думать, что он оставляет после себя. Любое искусство должно сеять разумное и вечное. Быть человеком — это тоже искусство, этому нужно учиться.
Автор статьи: Савченко Эллина.
.jpg)
